Чехов (Антон Павлович) - один из самых выдающихся современных европейских писателей.
Отец его был крепостным, но выбился из рядового крестьянства, служил в управляющих, вел собственные дела. Семья Чеховых - вообще талантливая, давшая несколько писателей и художников.
Чехов родился 17 января 1860 г. в Таганроге, там же окончил курс гимназии, затем поступил на медицинский факультет московского университета и в 1884 г. получил степень врача, но практикой почти не занимался.
Уже студентом начал (в 1879 г.) помещать, под псевдонимом Чехонте, мелкие рассказы в юмористических изданиях: "Стрекозе", "Будильнике", "Осколках" и др.; затем перешел в "Петербургскую Газету" и "Новое Время". В 1886 г. вышел первый сборник его рассказов; в 1887 г. появился второй сборник - "В сумерках", который показал, что в лице Чехова русская литература приобрела новое, вдумчивое и тонко-художественное дарование.
Под влиянием крупного успеха в публике и критике Чехов совершенно бросил свой прежний жанр небольших газетных очерков и стал по преимуществу сотрудником ежемесячных журналов ("Северный Вестник", "Русская мысль", позднее "Жизнь").
Успех Чехова все возрастал; особенное внимание обратили на себя "Степь", "Скучная История", "Дуэль", "Палата № 6", "Рассказ неизвестного человека", "Мужики" (1897), "Человек в футляре", "В овраге"; из пьес - "Иванов", не имевший успех на сцене, "Чайка", "Дядя Ваня", "Три сестры". Огромная популярность Чехова выразилась, между прочим, в том, что все сборники его произведений выдержали помногу изданий: "В сумерках" - 13 изд., "Пестрые рассказы" - 14, "Хмурые люди" - 10, "Палата № 6" - 7, "Каштанка" - 7, "Рассказы" - 13 и т. д.
В 1901-1902 гг. А. Ф. Маркс издал полное собрание сочинений Чехова в 10 томах. То же собрание, дополненное новейшими произведениями, дается в качестве премии к "Ниве" 1903 г., которая, благодаря этому, приобрела небывало большое количество подписчиков.
В 1890 г. Чехов совершил поездку на Сахалин. Вынесенные из этой поездки мрачные впечатления, составили предмет целой книги: "Остров Сахалин" (1895). Позднее Чехов много путешествовал по Европе. Последние годы он, для поправления здоровья, постоянно живет в своей усадьбе под Ялтой, лишь изредка наезжая в Москву, где жена его, даровитая артистка Книппер, занимает одно из выдающихся мест в известной труппе московского "Литературнохудожественного кружка" (Станиславского).
В 1900 г., при первых же выборах в Пушкинское отделение академии наук, Чехов был избран в число его почетных академиков.
Литературную деятельность Чехова обыкновенно принято делить на две, совсем ничего общего между собой не имеющие, половины: период Чехова-Чехонте и позднейшую деятельность, в которой даровитый писатель освобождается от приспособления к вкусам и потребностям читателя мелкой прессы. Для этого деления есть известные основания. Несомненно, что Чехов-Чехонте, в "юмористических" рассказах не стоит на своей высоте первостепенного писателя. Публика, подписавшаяся в 1903 г. на "Ниву" чтобы ознакомиться основательно с Чеховым, испытывала даже после первых томов расположенного в хронологическом порядке собрания его сочинений известное разочарование.
Если, однако, глубже и внимательнее присмотреться к рассказам Чехонте, то нетрудно и в этих наскоро набросанных эскизах усмотреть печать крупного мастерства Чехова и всех особенностей его меланхолического дарования. Непосредственной "юмористики", физиологического, так назыв. "нутряного" смеха тут не очень-то и много. Есть, правда, немало анекдотичности и даже прямого шаржу, в роде, напр., "Романа с контрабасом", едва ли есть у Чехонте хотя бы один рассказ, сквозь шарж которого не пробивалось бы психологическая и жизненная правда.
Не умрет, напр., в действительности чиновник оттого, что начальник в ответ на его чрезмерно угодливые и надоедливые извинения за то, что он нечаянно плюнул в его сторону, в конце концов крикнул ему "пошел вон"; но забитость мелкого чиновника, для которого сановник - какое то высшее существо, схвачено (в "Смерти чиновника") в самой своей основе.
Во всяком случае веселого в "юмористических" шаржах Чехонте очень мало: общий тон - мрачный и безнадежный. Перед нами развертывается ежедневная жизнь в всем трагизме своей мелочности, пустоты и бездушия. Отцы семейства, срывающие на близких всякого рода неприятности по службе и карточным проигрышам, взяточничество провинциальной администрации, интриги представителей интеллигентных профессий, грубейшее пресмыкательство перед деньгами и власть имущими, скука семейной жизни, грубейший эгоизм "честных" людей в обращении с "продажными тварями" ("Анюта", "Хористка"), безграничная тупость мужика ("Злоумышленник"), полное вообще отсутствие нравственного чувства и стремления к идеалу - вот та картина, которая развертывается перед читателем "веселых" рассказов Чехонте.
Даже из такого невинного сюжета, как мечты о выигрыше 75000 р. ("Выигрышный билет"), Чехонте сумел сделать канву для тяжелой картины отношений размечтавшихся о выигрыше супругов. Прямо Достоевским отзывается превосходный рассказ "Муж", где на каких-нибудь 4 страничках во всем своем ужасе обрисована психология злобного, погрязшего в житейской скуке существа, испытывающего чисто физические страдания, когда он видит, что близкие ему люди способны забыться и на мгновение унестись в какой-то иной , радостный и светлый мир.
К числу ранних рассказов Чехова относится и другой превосходный рассказ - "Тоска", на этот раз не только мрачный, но и глубоко трогательный: рассказ о том, как старый извозчик, у которого умер взрослый сын, все искал, кому бы поведать свое горе, да никто его не слушает; и кончает бедный старик тем, что изливает душу перед лошадкой своей. Художественные приемы Чехонте так же замечательны, как в позднейших произведениях Чехова.
Больше всего поражает необыкновенная сжатость формы, которая до сих пор остается основной чертой художественной манеры Чехова. И до сих пор чеховские повести почти и всегда начинаются, и кончаются в одной книжке журнала. Относительно "большие" вещи Чехова - напр., "Степь" - часто представляют собой не что иное, как собрание отдельных сцен, объединенным только внешним образом. Чеховская сжатость органически связана с особенностями его способа изображения. Дело в том, что Чехов никогда не исчерпывает свой сюжет всецело и всесторонее.
Будучиреалистом по стремлению давать неприкрашенную правду и имя всегда взапасе огромнейшее количество беллетристических подробностей, Чехов,однако, рисует всегда только контурами и схематично, т. е. давая невсего человека, не все положение, а только существенные их очертания.Тэн у рассматриваемых им писателей старается уловить их facultemaitresse; Чехов это делает по отношению к каждому из своих героев ивыдвигает в нем только то, что ему кажется в данном человекехарактерным и преобладающим. Чехов почти никогда не дает целойбиографии своих героев; он берет их в определенный момент их жизни иотделывает двумя-тремя словами от прошлого их, концентрируя всевнимание на настоящем.
Он рисует, таким образом, не столько портреты, сколько силуэты. Оттого-то его изображения так отчетливы; он всегда бьет в одну точку, никогда не увлекаясь второстепенными подробностями. Отсюда сила и рельефность его живописи, при всей неопределенности тех типов, которые он по преимуществу повергает своему психологическому анализу. Если к этому прибавить замечательную колоритность чеховского языка, обилие метких и ярких слов и определений, то станет очевидным, что ему много места и не нужно.
По художественной манере особое место занимает театр Чехова. Как и повествовательные его произведения, драматическая деятельность Чехова распадается на два периода. Сначала он написал несколько истинно веселых вещей, из которых не сходят со сцены "Медведь" и "Предложение". Серьезные пьесы второго периода создались под несомненным влиянием Ибсена. Это пьесы "настроения" по преимуществу, в которых соответствующая игра актеров имеет почти решающее значение.
"Три сестры", напр., в чтении совершенно не понравились и местами даже возбуждали смех. Таковы, в чтении постоянные комические восклицания сестер: "В Москву, в Москву", точно съездить в Москву и даже поселиться в ней - Бог весть какое счастье. Но в постановке московской труппы Станиславского "Три сестры" произвели огромнейшее впечатление, потому что те самые мелочи, часто даже простые ремарки, которые в чтении не замечаются и пропадают, были ярко подчеркнуты замечательно вдумавшейся в намерения автора труппою, и зрителю сообщалось авторское настроение.
Даже пресловутое "В Москву, в Москву" превратилось в нимало не смешнойсимвол стремления уйти из постылой действительности. "Дядя Ваня"производит и в чтении, но сценическое исполнение значительно усиливаетобщий эффект пьесы и в особенности завершительное впечатлениебеспросветной тоски, в которую погружается "дядя Ваня" по отъездегостей. Существенным отличием Чехова-Чехонте от Чехова второго периодаявляется сфера наблюдения и воспроизведения. Чехонте не шел дальшемелочей обыденного, заурядного существования тех кругов общества,которые живут элементарной, почти зоологической жизнью. Но когдакритика подняла самосознание молодого писателя и внушила ему высокоепредставление о благородных сторонах его тонкого и чуткого таланта, онрешил подняться в своем художественном анализе, стал захватывать высшиестороны жизни и отражать общественные течения.
На общем характере этого позднейшего творчества, начало которого можно отнести к появлению "Скучной истории" (1888), ярко сказалась та мрачная полоса отчаяния и безнадежной тоски, которая в 80-х годах охватила наиболее чуткие элементы русского общества. Восьмидесятые годы характеризуются сознанием русской интеллигенции, что она совершенна бессильна побороть косность окружающей среды, что безмерно расстояние между ее идеалами и мрачно-серым, беспросветным фоном живой действительности народ еще пребывал в каменном периоде, средние классы еще не вышли из мрака "темного царства", а в сферах направляющих резко обрывались традиции и настроения "эпохи великих реформ".
Всеэто, конечно, не было чем-нибудь особенно новым для чутких элементоврусского общества, которые и предшествующий период семидесятых годовсознавали всю неприглядность тогдашней "действительности". Но тогдарусскую интеллигенцию окрылял особенный нервный подъем, который вселялбодрость и уверенность.
В 80-х годах эта бодрость совершенно исчезла и заменилась сознанием банкротства перед реальным ходом истории. Отсюда нарождение целого поколения, часть которого утратила свое стремление к идеалу и слилась с окружающей пошлостью, а часть дала неврастеников, "нытиков", безвольных, бесцветных, проникнутых сознанием, что силу косности не сломишь, и способных только всем надоедать жалобами на свою беспомощность и ненужность.
Этот-то период неврастенической расслабленности русского общества и нашел в лице Чехова своего художественного историка. Именно историка: это очень важно для понимания Чехова. Он отнесся к своей задаче не как человек, который хочет поведать о глубоко волнующем его горе, а как посторонний, который наблюдает известное явление и только заботится о том, чтобы возможно вернее изобразить его. То, что принято у нас называть "идейным творчеством", т. е. желание в художественной форме выразить свое общественное миросозерцание, чуждо Чехову и по натуре его, слишком аналитической и меланхолической, и по тем условиям, при которых сложились его литературные представления и вкусы.
Не нужно знать интимную биографию Чехова, чтобы видеть, что пору такназыв. "идейного брожения" он никогда не называл. На всем пространствеего сочинений, где, кажется, нет ни одной подробности русской жизни такили иначе затронутой, вы не найдете ни одного описания студенческойсходки или тех принципиальных споров до бела дня, которые такхарактерны для русской молодежи. Идейной стороной русской жизни Чеховзаинтересовался уже в ту пору, когда восприимчивость слабеет и "опытжизни" делает и самые пылкие натуры несколько апатичными в поискахмиросозерцания.
Ставлетописцем и бытописателем духовного вырождения и измельчания нашейинтеллигенции, Чехов сам не примкнул ни к одному направлению. Онодновременно близок и к "Новому Времени", и к "Русской Мысли", а впоследние годы примыкал даже всего теснее к органу крайней левой нашейжурналистики, не добровольно прекратившему свое существование("Жизнь"). Он относится безусловно насмешливо к "людям шестидесятыхгодов", к увлечению земством и т. д., но у него нет и ни одной"консервативной" строчки.
В "Рассказе неизвестного" он сводит к какому-то пустому месту революционное движение, но еще злее выставлена в этом же рассказе среда противоположная.
Это-то общественно-политическое безразличие и дает ему ту объективную жесткость, с которою он обрисовал российских нытиков. Но если он не болеет за них душой, если он не мечет громов против засасывающей "среды", то он относится вместе с тем и без всякой враждебности к тому кругу идей, из которых исходят наши Гамлеты, пара на грош. Этим он существеннейшим образом отличается от воинствующих обличителей консервативного лагеря. Если мы для иллюстрации способа отношения Чехова к обанкротившимся интеллигентам 80-х гг. возьмем наиболее популярный тип этого рода - Иванова из драмы того же названия - какое мы вынесем впечатление?
Во всяком случае не то, что не следует быть новатором, не следуетбороться с рутиною и пренебрегать общественными предрассудками. Нет,драма только констатирует что таким слабнякам как Иванов, новаторствоне по силам. Сам Иванов проводит параллель между собою и работникомСеменом, который хотел похвастать перед девками силой, взвалить на себядва огромнейших мешка и надорвался. Ту же неумолимую жесткость, нолишенную всякой тенденциозной враждебности, Чехов проявил и в своемотношении к народу. В русской литературе нет более мрачного изображениякрестьянства, чем картина, которую Чехов набросал в "Мужиках".
Ужасно полное отсутствие нравственного чувства и в тех вышедших из народа людях, которые изображены в другом рассказе Чехова - "В овраге". Но рядом с ужасным, Чехов умеет улавливать и поэтические движения народной жизни - и так как одновременно Чехов в самых темных красках рисует "правящие классы", то и самый пламенный демократизм может видеть в беспощадной правде Чехова только частное проявление его пессимистического взгляда на людей.
Художественный анализ Чехова - как то весь сосредоточился на изображении бездарности, пошлости, глупости российского обывателя и беспросветного погрязания его в тине ежедневной жизни. Чехову ничего не стоит уверять на "Трех сестрах", что в стотысячном городе не с кем сказать человеческого слова и что уход из него офицеров кавалерийского полка оставляет в нем какую-то зияющую пустоту. Бестрепетно заявляет Чехов в "Моей жизни", устами своего героя: "Во всем городе я не знал ни одного честного человека".
Двойной ужас испытываешь при чтении превосходного психологически-психиатрического этюда "Палата № 6": сначала - при виде тех чудовищных беспорядков, которые в земской больнице допускает герой рассказа, бесспорно лучший герой во всем городе, весь погруженный в чтение доктор Андрей Ефимович; затем, когда оказывается, что единственный с ясно-сознанными общественными идеалами - это содержащийся в палате № 6 сумасшедший Иван Дмитриевич. А какое чувство беспросветной тоски должно нас охватить, когда мы знакомимся с интимной жизнью профессора, составляющей содержание "Скучной истории".
Еегерой - знаменитый профессор, не только сообщающий своим слушателямспециальные сведения, но и расширяющий их умственный горизонт широкимифилософскими обобщениями, человек чутко относящийся к задачамобщественно-политической жизни, друг Кавелина и Некрасова,идеальнобескорыстный и самоотверженный в сношениях со всеми, комуприходится иметь с ним дело. Если судить по внешним признакам, то однойэтой фигуры достаточно, чтобы поколебать убеждения в безграничностипессимизма Чехова, но в том то и дело, что за внешней заманчивостьюкроется страшная внутренняя драма; тем-то история и "скучная", чтожизнь знаменитого профессор, как он сам чувствует, дала в результатенуль. В семейной жизни его заела пошлость и мещанство жены и дочери, ав своей собственной духовной жизни он с ужасом открывает полноеотсутствие "общей идеи". И выходит, таким образом, что вполнепорядочный человек - либо сумасшедший, либо сознающий бесцельностьсвоей жизни.
А рядом торжествуют хищники и себялюбцы - какая-нибудьмещаночка в "Трех сестрах", жена, дочь и зять профессора в "Скучнойистории", злая Аксинья "В овраге", профессорская чета в "Дяде Ване",Треплев и его возлюбленная в "Чайке" и множество других им подобных"благополучных россиян". К ним примыкают и просто люди сосколько-нибудь определенными стремлениями, как напр. превосходнейшийтип "Человека в футляре" - учитель гимназии Беликов, который весь городзаставил делать разные общественные гадости только тем, что решительноставил свои требования; брезгливые "порядочные" люди подчинялись ему,потому что не хватало силы характера сопротивляться. Есть, однако,пессимизм и пессимизм.
Нужно разобраться и в чеховском пессимизме, нужно отделить его нетолько от того расхожего пессимизма, который, насмешливо относясь к"идиальничанью", граничит с апофеозом буржуазного "благоразумия", нодаже напр., от пессимизма таких писателей как Писемский или многие изфранцузских реалистов. У последних одно только злое и, главное,спокойное констатирование, а у Чехова все же чувствуется какая-тоглубокая тоска по чему-то хорошему и светлому.
Было время, когда Чеховаобвиняли в глубоком равнодушии. Н. К. Михайловский ярче всехформулировал этот упрек, сказав, что Чехов с одинаковым хладнокровием"направляет свой превосходный художественный аппарат на ласточку исамоубийцу, на муху и слона, на слезы и воду". Но пора этих упрековтеперь более или менее миновала. Тот же Н. К. Михайловский усмотрел в"Скучной истории" некоторую "авторскую боль". Теперь едва ли многиестанут спорить против того, что если у Чехова и нет определенногообщественного миросозерцания, то у него, все-таки, есть несомненнаятоска по идеалу. Он несомненно потому все критикует, что у него оченьбольшие нравственные требования. Он не создает положительных типов,потому что не может довольствоваться малым.
Если, читая Чехова, и приходишь в отчаяние, то это все-таки отчаяние облагораживающее: оно поселяет глубокое отвращение к мелкому и пошлому, срывает покровы с буржуазного благополучия и заставляет презирать отсутствие нравственной и общественной выдержки.